В волосах ее серели седые пряди, а на лице я заметил татуировку, что необычно для здешних островитянок. У нее были огромные, блестящие, совсем безумные глаза. Взгляд их был прикован ко мне в немом и неистовом обожании, малость, как показалось мне, наигранном. Я не услышал от нее ничего членораздельного, она только причмокивала языком, бормотала что-то и напевала себе под нос, словно дитя при виде рождественского пудинга. Старуха проползла через всю комнату, не отклоняясь, прямо ко мне и, достигнув своей цели, тотчас схватила мою руку, издавая при этом какие-то мурлыкающие звуки, словно огромная кошка. Затем она исполнила нечто, вроде песни.

— Что за чертовщина? — вскричал я, так как, признаться, существо это меня напугало.

— Это Фа-авао, — сказал Рэндолл, и я заметил, что он, пятясь, забился в самый дальний угол.

— Вы что, боитесь ее? — спросил я.

— Я? Боюсь? — зарычал капитан. — Друг мой, я ее презираю. Я не разрешаю ей переступать мой порог! Но сегодня ведь дело особое… из-за вашей свадьбы. Это же мать Юмы.

— Ну, а хотя бы и так. Так что ей нужно? — спросил я, чувствуя, что рассержен и испуган сильнее, чем мне хотелось бы показать. Капитан объяснил, что она произносит стихи в мою честь, поскольку я собираюсь взять Юму в жены.

— Прекрасно, благодарю вас, голубушка, — сказал я, рассмеявшись через силу, — рад вам служить. Но, может, моя рука вам уже без надобности, так буду весьма признателен, если вы ее отпустите.

Она повела себя так, словно слова мои дошли до ее сознания: песня переросла в крик и оборвалась. Женщина уползла из комнаты тем же манером, как и проникла в нее. И, должно быть, тут же нырнула в кусты, потому что, когда я подошел за ней к двери, ее уже и след простыл.

— Довольно странные повадки, — сказал я.

— Это вообще странный народ, — ответствовал капитан и, к моему изумлению, осенил крестным знамением свою волосатую грудь.