В дом она вбежала первой, и не успел я переступить порог, как вспыхнула спичка и окна засветились. Дом был хорош, построен из кораллового туфа, с очень просторной верандой и большой гостиной с высоким потолком. Только мои чемоданы и ящики, грудой сваленные в углу, порядком портили впечатление, но возле стола, среди всего этого разорения, стояла, поджидая меня, Юма. Ее кожа ярко золотилась в свете лампы, а огромная ее тень уходила под железную крышу. Я остановился в дверях, и она поглядела на меня — в глазах ее были и призыв и испуг; затем она коснулась рукой своей груди.

— Я твоя жена, — сказала она.

И тут случилось со мной такое, чего еще не случалось никогда. Меня потянуло к ней с такой силой, что я пошатнулся, словно суденышко, подхваченное внезапно налетевшим шквалом.

Я не мог произнести ни слова, даже если бы захотел. А найди я в себе силы заговорить, я бы все равно промолчал. Я стыдился того, что меня так влечет к туземной женщине, стыдился этой комедии брака и этой бумажонки, которую она спрятала на груди, как святыню, и, отвернувшись, я сделал вид, будто роюсь в своих ящиках. Мне сразу подвернулся под руку ящик с бутылками джина — единственный, который я привез с собой. И вдруг — то ли ради этой девушки, то ли вспомнив старого Рэндолла, — но я принял совершенно неожиданное решение. Оторвал крышку ящика, одну за другой откупорил своим карманным штопором все бутылки и велел Юме пойти на веранду и вылить весь джин на землю.

Вылив все до капли, она возвратилась в комнату и с недоумением поглядела на меня,

— Это плохое, — сказал я, обретя наконец способность ворочать языком. — Когда человек пьет, он нехороший человек.

Она, казалось, была согласна со мной, но задумалась.

— А зачем ты его привезти? — спросила она. — Не хотеть пить не везти. Так думаю я.

— Да, ты права, — сказал я. — Но было время, когда я хотел пить. А теперь не хочу. Видишь ли, я не знал, что у меня здесь будет маленькая женушка. А теперь, если я начну пить джин, моя маленькая женушка будет меня бояться.